Ренессанс-эпоха возрождения

А по краям этих и других ветхозаветных историй художник поместил запоминающиеся фигуры древних сивилл и пророков . Все они - люди беспокойные, одержимые, способные видеть грядущий день и поэтому пребывающие в глубокой тревоге. Одни из них провидели явление Христа и его тернистый путь, другие, как, например, пророки Иезекииль или Даниил, скорбели о грозной участи, уготованной народам. Микеланджело не превратил их в безликую толпу, но каждому из них нашел особое место, придав им резко выраженные индивидуальные черты. Вещий свиток развертывает Дельфийская сивилла. В тревожной задумчивости пребывает пророк Исайя. Весь в порыве, в движении пророк Иезекииль, что-то говорящий людям. Наклонилась над пророческой книгой Кумская сивилла. Пророк Даниил с могучей сосредоточенностью заносит в книгу свои трагические видения грядущих судеб мира. Все они выполняют свой героический долг, большие, сильные, могучие люди.

Как бы продолжая речения пророка Даниила, Микеланджело на алтарной стене Сикстинской капеллы поместил грандиозное изображение Страшного Суда (1535-1541), одно из самых потрясающих созданий европейского искусства эпохи Возрождения . Согласно христианскому вероучению, наступит день, когда Христос вернется на землю, чтобы вершить суд над родом человеческим. На картине этот день уже наступил. Жизненной силой поражают зрителя многочисленные фигуры грешников и праведников, до отказа наполняющие композицию. Поражает тяжесть земной плоти, напряженная мускулатура, порывы отчаяния, великое потрясение тех, кто внезапно оказался участниками этого грандиозного события. С удивительной смелостью, нарушая привычные традиции, изображает Микеланджело панораму Страшного Суда. У ангелов, трубящих в трубы, призывающих умерших и живых предстать перед ликом великого судии, нет крыльев. Да и Христос с грозно поднятой рукой, молодой и обнаженный, скорее напоминает разгневанного Аполлона, чем евангельского Сына Божия. Нагота Христа и прочих участников Страшного Суда еще при жизни Микеланджело (а ведь времена уже наступили мрачные) вызывала порицание суровых догматиков. Позднее по повелению церковных властей она была прикрыта нарисованными тканями. Интересно рассказывает об этом Дж. Вазари: "Уже закончил Микеланджело свое произведение больше чем на три четверти, когда явился взглянуть на него папа Павел; вместе с ним пришел в капеллу мессер Бьяджо да Чезена, церемониймейстер, человек придирчивый, который на вопрос, как он находит это произведение, ответил: "Полное бесстыдство - изображать в месте столь священном столько голых людей... такое произведение годится для бань и кабаков, а не для папской капеллы". Не понравилось это Микеланджело, который, желая ему отомстить, как только он ушел, изобразил его, списав с натуры, в аду, в виде Миноса, с большой змеей, обвившейся вокруг его ног, среди кучи дьяволов. Сколько ни просил мессер Бьяджо папу и Микеланджело уничтожить это изображение, последний сохранил его для памяти об этом, так что и сейчас можно его увидеть" .

Изображение нагого тела пришло к Микеланджело из классической древности, хотя, конечно, люди, восставшие во плоти в день Страшного Суда, не возвращались бы к новой жизни в истлевших земных одеждах. Но ведь и Данте, которого так высоко ценил живописец, в своей "Божественной комедии" нередко обращался к античным образам и мотивам. В этом Микеланджело следовал по его стопам.

Но "Страшный Суд" Микеланджело - не просто иллюстрация к библейским текстам. Это сама жизнь в ее трагическом развороте, жизнь, в которой века и люди сплелись в гигантский трепещущий клубок. Это и приговор миру, вступившему на преступный путь, и одновременно яростная надежда на торжество светлых сил. Лицу апостола Варфоломея, держащего в руке кожу, содранную с него мучителями, Микеланджело намеренно придал собственные черты . Страдалец тянется к грозному Судие, твердо уповая на его справедливость.

Но ко всему прочему Микеланджело был замечательным поэтом. Особенно в поздний период создавал он стихотворения значительные, исполненные силы и душевного благородства. Его тревожила судьба отчизны, тревожило то, что из трагических уроков мир не извлекает необходимые выводы -

"...все объемлет мрак,

И ложь царит и правда прячет око..."

(Сонет "Уж чуя смерть..." Пер. А.М. Эфроса).

При всем том яркий свет не угасал в душе престарелого Микеланджело. Он продолжал свой титанический труд, особенно большое внимание на этот раз уделяя зодчеству. Как человек эпохи Возрождения, правда, уже вступившей в полосу мрака, он и к зодчеству прежде всего подходил с масштабами живого человеческого организма. По его словам, "архитектурные члены зависят от членов тела. И кто не был или не является хорошим мастером фигуры, а также анатомии, тот не сможет это уразуметь..." .