"Герой нашего времени": время скрыто за одной строкой…

Длительность технологического цикла
Расчет длительности производственного цикла с построением графика и оформлением решения в Word.

На фоне всех этих дневниковых хитростей встает один совершенно простой вопрос. Встретив прибывшего к нему в крепость Печорина, Максим Максимыч узнает, что тот "на Кавказе у нас недавно. "Вы верно, – спросил я его, – переведены сюда из России?". Такой он был еще неопытный, неискушенный: "он был такой тоненький, беленький, на нем мундир был такой новенький". Действительно, при официальном назначении в крепость Печорин не мог бы изобразить бывалого кавказца, каким он будет представляться на страницах дневника. Скорее всего, именно со службы у Максима Максимыча начинается военный опыт Печорина на Кавказе, и побывать "в деле", как он выразился в дневнике, прежде ему не приходилось, едва ли он мог бы так снисходительно судить о нерусской храбрости георгиевского кавалера Грушницкого…

Вообще это удивительная черта повествования у Лермонтова: в частях, следующих за "Бэлой", Печорин кажется точно взрослее, но это именно эффект дневниковых мистификаций. С другой стороны, если представить похищение Бэлы после печоринского опыта в духе "Княжны Мери", его игра с дикаркой выглядит далеко не ошибкой ума и сердца, а скорее медленным и сознательным убийством. Заметим, что и в "Фаталисте" нет никакого отзвука событий, изложенных в "Княжне Мери", а духовная зрелость героя явно менее очевидна, чем в предыдущей повести. Кроме того, это свидетельствует, что события "Фаталиста" произошли до похищения Бэлы. Слишком беспечен Печорин: "Я жил у одного старого урядника, которого любил за добрый его нрав, а особенно за хорошенькую дочку Настю. Она, по обыкновению, дожидалась меня у калитки, завернувшись в шубку; луна освещала ее милые губки…".

Есть, наконец, и еще один незатейливый парадокс. Мы помним, как выглядят дневниковые записи, если они ведутся не из подполья, а деятельным героем: записи, например, Пьера Безухова коротки, но с разными случайными деталями, хаотичны, незамысловаты, лишены литературности. Печоринский дневник ближе к собственно литературному приему, условному жанру записок, как он складывался от пушкинской "Истории села Горюхина"(1830) до тургеневского "Дневника лишнего человека" (1850). Печорин сумел под одной дневниковой датой уместить целые новеллы и трактаты. Записи от 11, 13, 16 мая и др., говоря современным языком, занимают по 20 кбит, более чем по половине печатного листа. Где находил попросту время для их создания наш герой, ни о каких бессонных ночах после похождения в "Тамани" мы не знаем, а событий представлено множество ("дела мои ужасно подвинулись", "сегодняшний вечер был обилен происшествиями")?

Литературность печоринского дневника – это особая жанровая проблема, сейчас только бегло отметим еще одну черту: под пером Печорина все герои помещены в его же, печоринское типологическое русло, способности Максима Максимыча передавать личность другого Печорин явно лишен, он весь сосредоточен на своем Я, хотя и упрекает в этом свойстве своего двойника – Грушницкого. Не говоря о Вернере, Грушницком, офицерах, даже характеры Ундины, Веры или княжны несут печоринский отпечаток в стремлении властвовать над ближним (видимая слабость, например, Веры может быть таким же оружием подчинения, как и слабость Печорина, когда он молит Бэлу о любви и толкует о смерти). Жизненная альтернатива печоринскому типу личности возникает отнюдь не под его пером, для этого и необходим Максим Максимыч, и так ли заблуждался император Николай Павлович, увидевший именно в штабс-капитане подлинного героя того времени?

Печорин, с одной стороны, с упоением отдается авторству: именно на чистом листе бумаги, а не в жизни воплощает он свои личностные устремления. С другой же – не столь уж и высоко ценит словесность: его реплика о том, что за деньги поэты величали Нерона полубогом, говорит о многом, о том, что поэзия для него отнюдь не пушкинский божественный глагол, а, возможно, лишь ловкая выдумка для утехи самолюбия. Поэтому он скажет: "Этот журнал пишу я для себя, и, следовательно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием". Все, что я ни брошу – все, без различия истины и лжи.

Но этот же мотив объясняет и то, что Печорин, оказывается, отнюдь не дорожит своим журналом: забывает его у Максима Максимыча, с полным безразличием относится к своему единственному детищу при последней встрече: "Делайте с ним что хотите" – таков смысл его ответа на слова штабс-капитана о журнале. Если журнал – вымысел, то им поистине можно не дорожить.